Аннотация. В статье рассматривается проблематика изменения европейского геополитического порядка в контексте военного конфликта на востоке Европы и нарастания противоречий внутри блока НАТО. Эти изменения ставят вопрос о том, способен ли Европейский союз в качестве наднационального интеграционного объединения выступать в качестве унитарного субъекта геополитических трансформаций. Несмотря на риторику об укреплении стратегической автономии ЕС и концентрации усилий Брюсселя на противостоянии России, нет оснований полагать, что Европейский союз возьмет на себя эту роль. Выделение отдельной группы стран внутри ЕС, формирующей его геополитическую идентичность, усиливает тенденцию фрагментации внутри объединения. В конечном счете это открывает путь к доминированию Германии, что в дальнейшем может привести к усилению геополитического соперничества внутри Европейского союза. Вместе с тем, даже при нынешнем усилении противоречий между европейскими странами и США, возможность создания военно-политического альянса без американского участия остается маловероятной.
Одним из проявлений полутысячелетного доминирования Запада в мировой политике было представление о том, что вся система международных отношений детерминируется тем, как в соответствующий исторический момент складывается та или иная конфигурация европейского геополитического порядка. В начале второй четверти XXI в. эта зависимость стала достоянием прошлого. Правда, даже в те века, когда глобальный порядок был производным от европейского, последний далеко не всегда определялся сугубо европейскими силами. Строго говоря, действительно «автохтонным» изводом европейского порядка, разработанным и согласованным только представителями континентальной Европы (в неполном составе романо-германской, или протестантско-католической), был Вестфальский мир. Его дальнейшие корректировки осуществлялись уже с участием периферийных акторов – Англии (Великобритании) и еще позднее – России. Для Венского порядка влияние последних имело определяющее значение. Версальский порядок был сформирован уже под мощным трансформирующим воздействием США и при самоустранении России, охваченной революционной смутой. Ялтинско-Потсдамский порядок – творение, прежде всего, Советского Союза и США, а постбиполярный порядок – рудимент той же геополитической конфигурации за вычетом ключевой компоненты, вызванным самоликвидацией СССР.
Постбиполярный порядок в Европе можно интерпретировать, с одной стороны, как эпоху заполнения геополитического вакуума НАТО и Европейским союзом, и, с другой стороны, как попытку подменить саму логику функционирования международного порядка на континентальном уровне диффузией норм и правил ЕС при покровительственном отношении к этому Вашингтона. Эффект расширения пространственного контроля со стороны ЕС создавал впечатление о поступательности и необратимости изменений в Европе.
Но ключевым фактором было американское военно-политическое доминирование в западном сообществе безопасности. Широко известно высказывание лорда Исмея, первого генерального секретаря НАТО, относительно истинной подоплеки создания альянса: «to keep the Russians out, the Americans in, and the Germans down». Реализация этой модели означала, что огромный перевес США в рамках НАТО нивелировал любые устремления других членов альянса вести самостоятельную геополитическую игру, а это – помимо прочего – способствовало их более сбалансированному взаимодействию и на евроинтеграционном треке. Институциональное укрепление объединенной Европы и ее территориальное расширение происходили благодаря обеспечиваемым в первую очередь США услугам безопасности, которые считались чем-то само собой разумеющимся. В рамках этой модели Европа была главным образом инструментом и площадкой глобального геополитического противостояния, но не самостоятельным игроком. Даже после распада СССР эта модель сохранялась, обретя второе дыхание в 2022 г. в связи с началом СВО. Однако возвращение к власти в США Д.Трампа и быстрое нарастание напряженности в отношениях между союзниками привели к кризису внутри альянса. Одна лишь виртуальная возможность сокращения американского доминирования в сфере европейской безопасности породила сдвиг, который может рассматриваться как своеобразное геополитическое землетрясение в Европе.
Но что может означать возвращение в Европу геополитики? Вполне вероятно, что сами европейские политические лидеры внятного ответа на этот вопрос не имеют, их горизонт планирования резко сужен, и фактически едва ли простирается дальше ноября 2028 года. В таких условиях конфронтация с Россией служит возможностью прикрыть бурной активностью в поддержку киевского режима фундаментальную неуверенность в отношении перспектив будущего европейского порядка и своего собственного места в новой геополитической конфигурации, которая определяется, во-первых, ходом и исходом российско-украинского конфликта, во-вторых, выбором Вашингтоном приоритетов в его противостоянии с Пекином.
Конфронтация с Россией служит целенаправленно поддерживаемым фактором сплочения европейских стран, в отсутствие которого противоречия между ними и политическая фрагментация стали бы безусловной доминантой динамики европейской политики. В текущих обстоятельствах взаимодействие России и Европы (Евросоюза / восточного фланга Евроатлантики) – это состояние глубокой враждебности, при которой стороны, хотя и стремятся избежать балансирования на грани открытой войны, основную ставку делают на выявление уязвимостей своего оппонента и воздействия на них, попытки управлять ими для достижения собственных целей. Новация последнего года, связанная с действиями администрации Трампа, заключается в том, что в отношениях России с т.н. коллективным Западом теперь представляется возможным говорить о двух моделях взаимодействия – об управлении уязвимостью партнера и о трансакционизме, т.е. возможности заключения сделок. Конечно, стремление взаимодействовать на основе сделок совершенно не исключает использование слабостей и уязвимостей партнера. Однако здесь есть вариативность, относящаяся к «искусству заключения сделок». Можно использовать слабость партнера до предела – и получить сделку максимально выгодную, но очень недолговечную, поскольку партнер будет использовать любую возможность для ее пересмотра. Но можно дать партнеру больше позитивных стимулов (или не использовать по максимуму его слабости), чтобы он продолжал придерживаться условий сделки в разных обстоятельствах. В последнем случае сделка может быть менее выгодной, но более устойчивой. По крайней мере, таковы были преобладающие в Москве ожидания после встречи лидеров России и США в Анкоридже в августе 2025 г.
Взаимодействие с объединенной Европой (в первую очередь, с Европейским союзом как наднациональным институтом) формат сделки практически исключает. В ЕС будут делать ставку на максимизацию уязвимостей оппонента, с которым равноправную сделку не только не хотят заключать, но и не могут в силу институциональных причин. Такое состояние взаимодействий близко к игре с нулевой суммой, за исключением такого варианта уязвимости, когда оппонент может нанести неприемлемый ущерб или начать действовать совершенно непредсказуемо (а непредсказуемости в ЕС особенно боятся).
Институционально обусловленная недоговороспособность ЕС на российском направлении связана, во-первых, с тем, что Европейский союз как наднациональное объединение в принципе очень сложный партнер, основная стратегия которого – это попытка навязать взаимодействие на основе принятия европейских норм и правил. Экспансия собственных норм и правил является принципиальной установкой для еврократии. Она не ограничивается жесткой обсусловленностью принятия acquis communautaire странами-кандидатами на вступление в Евросоюз. Она также является и способом освоения той территориальной периферии, которая не рассматривается в качестве зоны непосредственного расширения Европейского союза. В частности, все варианты модернизационного партнерства России и ЕС, активно прорабатывавшиеся в период президентства Д.А.Медведева, были обречены на провал из-за того, что Россия негласно рассматривалась как гигантская периферия ЕС, которая не может быть интегрирована в Евросоюз, но может быть постепенно освоена через принятие Москвой европейских норм и возникающих вокруг этого политических обязательств.
Во-вторых, европейские нормы, правила, политические директивы и т.д. особенно после расширения Евросоюза в 2004 г. наполнялись инициативами, которые продвигали наиболее недружественно настроенные по отношению к Москве страны из числа новобранцев ЕС. Даже если сначала это были декларативные резолюции, принимаемые Европарламентом, дальше, с некоторым временным лагом, ключевые их положения оказывались включены в обязывающие решения Еврокомиссии и Европейского совета, и далее проникали в ткань всего брюссельского нормотворчества. В результате, довольно быстро обнаружилось, что отношения Москвы с ЕС чаще всего выстраиваются не по верхней, а по нижней планке возможного диапазона взаимодействий. То есть не по уровню взаимодействия с наиболее конструктивно настроенными на сотрудничество с Москвой отдельными странами Европы, а по уровню тех стран, кто изначально ориентирован на сокращение сотрудничества или на прямую конфронтацию. В дальнейшем весь этот массив решений, ограничений, санкций и т.д. неуклонно разрастался, превратившись в гигантский «ледник», блокирующий на институциональном уровне потепление отношений стран ЕС с Россией. Поэтому не приходится рассчитывать, что внутри институтов ЕС появится желание вести конструктивный диалог с Россией, чтобы достичь какой-либо разумной политической сделки. Напротив, мы вправе ожидать, что даже при благоприятном развитии событий институты ЕС будут пытаться гасить позитивные сигналы, которые могут исходить от национальных правительств.
Следует понимать, что конфронтация с Россией является попыткой уйти от четкого ответа на вопрос о геополитической субъектности объединенной Европы. Если действительно возникает вакуум безопасности и геополитического влияния, связанный с гипотетическим ограничением вовлеченности Америки в европейские дела, то может ли Европейский союз как наднациональное интеграционное объединение выступить в качестве унитарного геополитического актора? И возможен ли реальный переход от рассуждений о европейской стратегической автономии к какому-то принципиально новому качеству в сфере военно-политической безопасности?
Прежде всего, необходима реалистичная оценка внутренних процессов в ЕС, от которых критически зависит способность наднациональных институтов Евросоюза выступать геополитическим субъектом, а не геополитическим спойлером. Как показал еще Стефано Бартолини, большую опасность дестабилизации представляют открытые конфликты, связанные с распределением ресурсов и влияния в политической системе, имеющей наднациональный и национальные уровни организации власти. Ситуация, когда наднациональный центр власти добился значительных полномочий в сфере принятия решений, оказывающих значительное воздействие на уровне государств-членов ЕС, но при этом не опирается на общеевропейские «расширенные лояльности, идентичности и социальную солидарность», носителями которых выступают именно европейские, а не национальные партии, группы интересов и социальные движения, делает перспективы дальнейшей евроинтеграции весьма неопределенными, если не сказать мрачными [1]. Бартолини считал, что консолидация европейской политической системы может быть сорвана в фазах массовой политической мобилизации и демократизации.
К тому же триггеры политической мобилизации меняются, и с этими изменениями традиционный лево-правый политический мейнстрим справляется не очень успешно. Все реже мобилизация происходит вокруг распределения частей социального пирога, все чаще – вокруг проблем идентичности. Наднациональный центр власти здесь не имеет достаточно эффективных инструментов воздействия, а на национальном уровне доминантой становятся интересы и предпочтения местного электората. Соответственно, внутриполитические соображения ограничивают свободу маневра национальных правительств в рамках многосторонних переговоров и согласований в Брюсселе [2], побуждая их все чаще добиваться исключений в «единой политике» ЕС по тем или иным чувствительным направлениям.
Нынешний кризис единства НАТО и военные действия на востоке Европы часто интерпретируются как вызов, который заставит правительства и народы европейских стран предпринять сверхординарные усилия, к которым ранее они не были готовы ни организационно, ни психологически. На эти усилия возлагаются надежды, что, помимо решения геополитических задач, они остановят, а то и обратят вспять процессы, ведущие к внутренней фрагментации ЕС.
Существуют, однако, серьезные ограничения для выстраивания подлинной стратегической автономии Европы вне обеспечиваемого американской военной мощью кокона безопасности. Для европейцев исторически характерны сильные различия в оценках угроз, которые не удалось полностью стереть даже после четырех лет безудержной демонизации России. Кроме того, среди европейских стран нет достаточного единства в интерпретации стратегической автономии. При общем понимании стратегической автономии как способности вырабатывать политический курс, свободный от внешнего влияния [3], опорой чему должна служить сила, обеспеченная необходимыми ресурсами для противостояния возможному вмешательству [4], конкретное наполнение данного понятия сохраняет простор для различных трактовок. Это может быть и способность самостоятельно сдерживать / отражать нападение, и наличие сил и воли для проведения ограниченных операций без поддержки США, и промышленная / технологическая независимость[1]. В каждом случае требуются разные приоритеты и инвестиции, а недифференцированный подход ведёт к крупным просчетам. Если же рассматривать европейские страны НАТО в отрыве от США, то сразу обнаруживаются критически важные пробелы в военном потенциале, для восполнения которых требуются длительное время и огромные затраты ресурсов.
Если, однако, ЕС оказывается не способен играть самостоятельную геополитическую роль, а перспектива ограничения американской вовлеченности сохраняется, то что происходит с вышеупомянутой формулой лорда Исмея? Немцы остаются «внизу» или под прикрытием риторики о европейских ценностях и единстве становятся главной геополитической силой? И как тогда будут действовать другие крупные европейские державы – Франция, Великобритания, Польша, Испания, Италия?
В Европе при нарастании внутренних противоречий, эрозии институциональной структуры Европейского союза и НАТО вероятным может стать возвращение к серьезному межгосударственному соперничеству. Ремилитаризация Германии, которая пока проходит под прикрытием риторики о «защите Европы от угрозы с Востока», имеет серьезнейшие последствия. Довольно скоро, как только процесс наберет обороты, она начнет вызывать все больше опасений во Франции, Польше, ряде других стран. Даже в чисто экономическом измерении форсированное развитие военной промышленности даст чистый выигрыш Германии и ограниченному количеству стран, тогда как другие будут больше субсидировать этот процесс. Уже одно это обстоятельство будет усиливать недоверие и противоречия внутри Европы. В конечном счете вероятным становится сценарий возвращения в Европу геополитики через возобновление геополитической конкуренции между Германией, другими крупными державами, разными неформальными группами средних и малых европейских держав. Вместе с тем милитаризация экономики Германии едва ли осуществима при серьезном дистанцировании от США. В ФРГ немецкие и американские капиталы находятся в теснейшей связке, и управление военными расходами осуществляется через структуры и механизмы, в значительной мере подконтрольные или прозрачные для США.
В целом кризис доверия внутри НАТО не означает, что США пойдут на формальный выход из НАТО. Европейцы при всей их риторике о новом уровне стратегической автономии будут избегать действий, означающих формирование какого-либо военно-политического альянса вне контроля США. Различия взглядов между членами ЕС (а также Великобританией) по вопросам стратегии военно-политического строительства будут усиливаться, но в конечном счете они предпочтут дожидаться завершения президентства Д.Трампа при одновременных демонстративных шагах, направленных против интересов России. Опасность для России состоит не в превращении ЕС в новый военный блок, идущий на смену НАТО, а в частичном замещении НАТО и повышении общей эффективности в сферах развития военной промышленности, логистики, инфраструктурного обеспечения системной конфронтации Европы с Россией.
Библиография
1. Bartolini S. Restructuring Europe: Centre Formation, System Building and Political Structuring Between the Nation-State and the European Union. Oxford: Oxford University Press, 2005.
2. Hooghe L., Marks G. A Postfunctionalist Theory of European Integration: From Permissive Consensus to Constraining Dissensus // British Journal of Political Science. 2008. Vol. 39, № 1. P. 1–23.
3. Olsen J. P. Democratic Government, Institutional Autonomy and the Dynamics of Change // West European Politics. 2009. Vol. 32, № 3. P. 439–465.
4. Waltz K.N. Theory of International Politics. New York: McGraw-Hill, 1979.
[1] Posen B. European Military Autonomy: What Comes First? Survival Online. 8.10.2025. URL: https://www.iiss.org/online-analysis/survivalonline/2025/european-military-autonomy-what-comesfirst/.
